В подземном городе, уходящем на полтора километра вглубь земли, обитает последнее человечество. Десять тысяч душ ютятся на ста сорока четырёх уровнях, связанных бесконечными лестницами и лифтами. Они не помнят солнца. Их реальность формируется гигантскими панелями, развешанными в общественных зонах. Эти экраны день и ночь показывают одно и то же: статичную картинку мёртвых земель под пепельным небом. Ни движения, ни признака жизни — только ядовитый туман и груды камней.
Воздух снаружи, как гласят непреложные законы, означает мгновенную смерть. Эта истина вбивалась в головы с самого детства. Её повторяли на школьных занятиях, её напоминали в ежедневных объявлениях по общей сети. Главный и единственный запрет звучал просто: дверь наверх не должна открываться. Никогда. За долгие годы сомнения угасли, сменившись тихим, механическим принятием. Люди работали в мастерских, распределяли скудные ресурсы, рожали детей в отведённых секторах. Жизнь текла по жёсткому распорядку, лишённая надежды, но и лишённая паники. Существование сводилось к поддержанию систем: очистке воды, ремонту вентиляции, выращиванию грибов в гидропонных чанах.
Новые поколения знали о поверхности лишь по этим трансляциям. Серый, безрадостный пейзаж стал для них фоном, частью интерьера, как стены из потемневшего металла. Иногда кто-то, обычно ребёнок, задавал вопрос: "А что, если камеры сломаны?" Взрослые молча указывали на свод правил, выгравированный у центральной площади. Дискуссии заканчивались. Любопытство считалось опасной роскошью, способной пошатнуть хрупкий баланс их мира. Так, день за днём, год за годом, сообщество существовало в полной изоляции, веря в свою миссию — сохранить искру человечества в глубине, пока планета не очистится. Хотя никаких сроков никто не называл. Процесс шёл своим чередом, а на экранах по-прежнему лежала вечная, безмолвная пустошь.
